Портрет Екатерины Мнацаканян. Авторство Геннадия Головина
Ekaterina Mnatsakanyan. Texts.


Вечером умерла....

Вечером умерла. Так, мертвой утра и дожидалась. Лежала себе и смотрела вверх. Головы не повернуть. Рита лежала рядом еще живая. Но тоже почти как я. На утро Ксения нас выволокла на луг и пошла кричать по деревне, что ведьмы померли. Рита злилась. Мне было уже все равно. Бабы пришли на нас смотреть и стояли кругом, наклонив головы и подоткнув подолы. Крепкие грязные икры и жесткие земляные ступни. Я чувствовала – знала – их запах. Толстые бабы, пышные как те буханки, что они пекли. Стояли и смотрели. И боялись. Поп запретил хоронить в ограде – ведьмы. И все на Риту смотрел – все не верил, что она – белая, румяная, дородная, с косой – тоже ведьма. Меня – с детства окрестили. Тогда еще, когда в реке не утонула. Со дна достали. Синюшную. Отпевать собрались. А я глаза открыла. Свят – свят – свят. Ведьма – девка. Ведьма, вот те крест. А померли потому как мельничиха – тоже еще посмотреть чертовка – водой покропила. Муки намолола – да водой покропила. Они обе хлебом и отравились. Ведьмы. Ваньку было жалко. Он стоял в стороне, в новых сапогах – чтоб скрыпели, когда танцевать пойдем – и смотрел вниз. На меня так и не посмотрел ни разу. А как посмотришь – если с руки моей еще след его зубов не сошел. Так он меня давеча прихватил на сене. И у самого – спина словно кошкой полосована. Я лежала красивая. Волосы распущены. Рубаха тонкая, шелковая – бабы даже и не знали, что шелк это, и слова такого не слыхали даже. Срам. Срам, какая лежит. Ажно голая. Рита была в переднике, и холщовом сарафане. Бабы продолжали смотреть. Не уходили. Ждали небось, пока Ванька на меня кинется. Одна сатана – кузнец. Мельники да кузнецы с чертом знаются. Мельничиха-то из-за чего травила – что б дочке ее дорогу не перебегали. Лежала. Лежала. Не двинуться – не шевельнуться. Одна из баб все ж камень подобрала и кинула. И вон побежала – нечего мужиков отбивать, дескать – побежала, так на нее остальные глянули. Синяк останется. Синяки мои плохо проходят, тяжело. А главное – обидно. Никто у нее мужика не отбивал. Сама дура крикливая, вот и бегал мужик, куда ни попадя. Куда – ни куда, а ни ко мне, ни к Рите не попадал. Наши бабы не дуры. Не дуры – а все же. Вечно в сторону смотрят. В чужом огороде репу считают. А мы все ж с Ритой мертвые лежали. Лежали и думали – я думала – а зачем нам все сдалось. Умирать там, и прочие…. И Ваньку жалко. Он до этого дела мастак был. А еще – на Ритку не заглядывался. Все по мои черные кудри приходил. Только никто б нас не отпустил. Иначе бы – не отпустил. Вздумай уйти – точно бы камнями закидали. Или подожгли. Повернутые. А ночью ко мне Ванька пришел. Сидел, и руки держал. Я было отдернуть хотела – кожа-то грубая, шершавая. Не ухоженная. Потом – пожалела его, руки оставила. Пусть держит. Вот он так всю ночь и продержал. Утром смотрю – голова белым подернулась. Подправила я украдкой – нельзя ему седым в деревню. Так-то косо смотрят – ночь с ведьмой просидел, ведьмак, точно те ведьмак. А волосы у меня курчавы. Черны да курчавы. И губы яркие. Вишневые губы. И тело крутобедрое. Если веревку вокруг бедер обернуть – то потом она талию дважды обхватит. Тело загаром смугленое. Через шелк светится. Бабы крестятся. Да под ноги плюют украдкою. Ведьма. Ведунья – ведьма. Семя чертополошное. Ночь пролежала – а словно со сна лежит. Словно и дышит. А у ж и доктор приезжал. Да и сами и прут к ноге каленый прикладывали (после него точно ожег будет), и зеркало к губам – хоть бы чуть затуманилось. И имена у них – не наши имена, не православные. Марга да Риита. И где таких имен-то бывает. И нигде и не бывает. А все одно, устали мы с Ритой в деревне. Устали. Вот и ушли. А как еще уйти, если и впрямь – веды. Только так и уходят. Тропа-то одна будет. Она и прямая самая. Одна она.
main page
contacts
paintings
photographs
ceramics